Север (вой)

Север (вой)

В. Попову посвящаю

Вов – ва – ан! Да ты: Помнишь ли ты то сиянье?! Когда мы на Пасху, напившись, как водится, вдрызг, возвращались в ночлежку сквозь Севера чёрную ночь. А? Ты помнишь? И ещё я упал, поскользнувшись на подтаявшем днём и схватившемся ночью апрельском снегу. Да, упал я лицом прямо в кучу шершавого снега весны и лицо ободрал. А? Ты помнишь, ты помнишь?!

А ты помнишь, Вован, почему – у я упал? А? Вот то – то! Потому что сияло сиянье, и шли мы, нетрезвые очи подъяв к мерцавшему таинством чёрному небу. Ты помнишь, Вов – ва – ан?! А? Ты помнишь ли, что это было?

О – о, бред трепещущий небесный тяжёлой коченеющей земли! Мечта дрожащая пространств недвижных ледяных бескрайних. О как хотели бы они преодолеть проклятье притяженья и претвориться в этот диамант, играющий сияньем зеленовато – бледно – голубым на ба: на бархате полярной чёрной ночи.

А я теперь на юге – далеко – о: На юге: Дважды в день пересекаю пустыню – эти самые пески и камни, где ступали стада устойчивого в вере Авраама, сам Авраам и Иисус Христос. Здесь где – то Он сидел на жёстком камне в зловещем мёртвом мареве пустыни. Сидел тут и алкал, и горько думал.

Я далеко теперь, и если вы хотите, чтоб я вернулся на далёкий Север – о, лишь в мучи: в м – мучительной м – мечте! – и щедрою рукой откинул полог, метелью дикой сотканный из искр, холодным голубым огнём горящих, что я могу? Такое – то пространство, такое – то безвременное время способен разве жалкий человек, как я – куда глаза глядят сбежавший – пересказать, представить, показать? Я лишь могу немного приоткрыть тот, голубым огнём горящий, полог и дать вам заглянуть туда, туда:

*

*

*

Вес – на – крас – на! И к нам приходишь ты – и тает снег, и чаще сердце бьётся, и девушки становятся добрей!

Весна – красна! Откуда ты такая – жа – ланная?! И к нам приходишь ты.

А мы – мы улетаем от тебя. Как птицы чёрные – в уродливых бушлатах. За пазухою пряча самогон, куда, куда, куда мы улетаем от добрых девушек и от тебя – Весна – красна?!

Такая наша доля – бродяжья, чёрная – за дли – инным, бля, рублём, Весна – красна, опять мы улетаем. На дальний Север, где ещё зима. На самый, самый, самый Крайний Север.

Там хлябь болот. Там твёрдой нет земли. И, друг мой, там нельзя сортир построить обычно – вырыв яму. Нет, нельзя.

Поэтому сортиры строют так : на хлябь болот кладут огромну бочку – цистерну, а не бочку! – да, кладут и подпирают, чтоб не укатилась. А над цистерной строют из досок скворешник этакий, открытый непогодам.

Сортир готов – па – жа – алте, господа!

Сортир готов – он высится над тундрой избушкою на курьих ножках: Нет: Пожалуй, не избушкою, а – храмом! Суровым храмом Северного Ветра.

О господа! Не говорите всуе два этих слова: «Север» и «Зима».

Зима – а: До дна промёрзла хлябь болот. Ломается металл. Простёрлась тундра в морозном фантастическом дыму. А тут – урчит живот и низко давит на всё высоко – гордое в тебе. И просто: Просто некуда деваться.

Вот час урочный бьёт – и ты выходишь под чёрное искрящееся небо в звенящий космос тундры. И идёшь. И, не дыша уже почти, восходишь во храм по шатким ледяным ступеням. И замираешь на скрипящей плахе.

Изысканным червонным серебром замёрзшее дерьмо блестит, играет, и молча тундра смотрит на тебя мерцающими белыми глазами.

Спасенья нет. Куда – то вниз летит – к чертям собачьим! – рвущееся сердце, и слабая дрожащая рука несмело гладит круглый лёд застёжки:

Вот ты спускаешь ватные штаны. Сжимаешь зубы: И Полярный Ветер тебя за яйца тёплые берёт ладонью ледяной и крепко держит.

И в этот бесконечный судный миг всё прошлое пройдёт перед тобою предсмертным расплывающимся сном. И запредельный необорный хлад оледенит такой тоскою душу!..

И ты прошепчешь: «Господи, помилуй» – в морозную дымящуюся мглу.

*

*

*

О невозможнейшая из невозможных любовей моих! Никогда: Н – никогда я тебя не увижу! – возвышенно – горестно думал нетрезвый Иван и глотал он при этом нетрезвые горькие слёзы, – Я целую – в преступной м – мечте! – твою рыжую лилию, ту, расцветшую мне лишь однажды: О – о! Н – ненаглядная, бля, ты моя!

Так вот стилем высоким – не низким! – декламировал горько нетрезвый Иван в пустоте дребезжащей вагона. Плыл, качаясь, вагон – между ночью небесной и тундрой заснеженной плыл он, в этом космосе окоченевшем между чёрной равниной и белой равниной. Плыл вагон, и в его пустоте дребезжащей плыл Иван всё на север, на север, на север.

Плыл Иван и подробности ночи вчерашней вспоминал и глотал он при этом нетрезвые горькие слёзы. Плыл Иван по последней, по крайней железной дороге, за которой уже ничего – только тусклая тундра да вечные льды. Из Когалыма он плыл в Уренгой.

Когалым, Уренгой: О варварские эти имена, ханты – манси – пермяцкие такие – песец пролаял вас, проверещала векша, провыла – просвистела вас пурга. И кто уже заглянет в ваши души, поруганные спиртом и железом, ранимые и мягкие, как мох? Кто вам подставит добрые колени, чтоб в них уткнуться грустной тёплой мордой? Кто вас потреплет нежно по загривку, навеки верность зверя полюбив? Увы, уже никто: Но после всех судов – Последних, Страшных – после войн священных Господь наш Иисус вас назовёт и всех зверей и маленьких людей вернёт вам, и в блаженной белой тундре вы вечно будете любить друг друга.

Но, однако, вернёмся к Ивану – чего же он так убивался? О чём горевал безутешно? А бы – ыло с чего:

Вечерком накануне сидели вот так в занесённом по крышу балке. Пили чай – говори – или. Подвывала тихонечко вьюга. Выпить нечего – ску – ушно ребятам. Тут – то Ванечку бес и попутал. Как? А так, значит:

Му – урка приходит – ры – ыженькая такая, ми – илая, сла – аденькая – ла – астится. Вот бы Ване сказать ей: нет, мол, Мурка, и всё – извини, мол. Да Мурке – то – как ей откажешь? Она – вон ведь какая она. Она так прямо – за руку лапкой брала и коготком, коготком – по ладо – они. А глазки у Мурки – не глазки, а о – очи. А в очах – то – исто – ома. А шёпот – то, шёпот: «Ва – анечка: Буты – ылочку: Де – евочки придут: Посиди – им:» Так мурлыкала Мурка. Ко – ошечка она. Сказала – как полизала. И прибавила, как ночевать оставила – губками ухо щекотнула: «Ва – анечка:»

И – и – и – уж Ивану чай не чай. Шарф в зубы, одна нога тут, другая там – па – анёсся сквозь пургу да сквозь ночь по посёлку: «Чи – чи – га – га – а!»

Зимняя ночь на Севере – чёрная ночь. И пурга тут же след заметает: был человек – и нету его. И глу – ухо. И в душе у Ивана пусто, тревожно и звонко. Ничего не осталось – ни матери, ни отца, ни жены, ни дитя, ни дома, ни прошлого – а только губы муркины ухо щекочут: «Ва – анечка:» И так вот: «А пропади оно пр – ропадом всё!» И: «Будь оно что будет – а я Мурку хочу!»

Бежал Ваня и нос к носу с Валькой столкнулся. Валька – перевозчик. Всё у него схвачено, и все ходы – выходы он знает. И живёт Валька в отдельном балке с бабой и бабу меняет, когда захочет. Лафа ему – на особом он, бля, положении! Одно слово – перевозчик. А сейчас выполз из балка покурить.

«Ну, Ванька, куда несёсся?» – «Известно, куда:» – «А – а – а: С Вовкой, что ли, вы там?.. » – «Да нет, Валь: Меня: Э – э: Мурка попросила. » – «Му – урка?! Ла – адно, Иван, брось ты это! Армян – то узнает – живьём закопает!» – «Я знаю. Да уж обещал – неудобно. » – «Какое там, Вань, неудобно! Это выпросишь, а не стоит – неудобно. А тут – то чего? Скажи ей, мол, нет – не достал, мол. Ты брось это, Ванька. Какое уж там неудобно! Чай, жизнь – то дороже. » А Ваня ему лихорадочным шёпотом снова своё: «Да Валь: Я уже обещал: Понимаешь?»

«Да я понимаю. Мурка – сла – адка она. Ни с какой не сравнить. Слышь ты, Вань, я тебя тут Армяном пугнул: А ведь, знашь ты, что самый – то страх не в Армяне. »

«А в ком же, Валь, самый – то страх?»

«Самый страх – то – он в Мурке!»

«Да какой же в ней страх?»

«Чаровница она! Чаровни – ица: Слушай, Вань, я тебе расскажу. Как – то с девками – то выпивали – повари – ихи там разны, а из мужиков я один.

И Мурка была – за столом мы с ней рядом сидели. Жа – арко нам – выпиваем. И Мурка одета легко – так, халатик один, да и только. Жар какой – то исходит от ней. Как в парной, знаешь, Ванька, на каменку плещут настой, и тебя обдаёт травным духом горячим. Вот так и от Мурки – погляжу на неё, и обдаст меня жаром и духом травы колдовской, и хужей, чем от водки, пьянею.

А Мурка – то чует, з – зараза, и со мною играт, а в глазах – то у ней бес – бе – ешеный. Потянулась, как будто бы надо чего на столе, и грудью одною мне на руку прямо легла. Прямо чувствую, Ванька, её я : как шар надувной – и упруго и мягко! Отпрянула, будто случайно задела: «Ой, Валя, прости!» А сама в ухо шепчет : «А прия – атно, признайся, Валюша:» Нагнулась ко мне, в глаза снизу заглядывает и сме – ётся. А на халате две верхние пуговки не застёгнуты – разошёлся маленько халатик. И вижу я, Ванька,. . – валькин голос осёкся, и шёпотом сиплым не говорил, а вопил он куда – то в пургу, – и вижу я муркины груди такие: такие: я вижу до самых: до розовых, бля, ободков: Ах – хере – еть, Вань! Ну, тут уж я, бля – а, распалился! За плечи хватаю при всех: «Идём, – говорю ей, – ко мне!»

Сме – ётся: «Ну, что – о ты, Валю – уша – де – евки смотрят. Нельзя – а. И потом, ты же знаешь, Валюша, – Армян не вели – ит. »

Заскрипел я зубами: «Да ч – чёрт с ним, с Армяном твоим!» Головою качает, смеётся: » Нельзя – а: А вот хочешь, Валюша, я тебе покажусь?» – «Это как?» – «А вот так: Девочки, подержите его. » Девки меня тут же схватили, на руках повисли. А она прыг на середину комнаты и: и халатик распахнула.

У меня уже, веришь ли, сердце не билось. Это, знаешь, как что, Вань? Как: Как: Как х – хер знает, что! Она: Она: Ры – ыжая там: Понимаешь?!

И – и смеётся – заливается: «Это, валя, вид спереди. А это, обрати вниманье, вид сзади. » Тут она халатик совсем скинула и на одной ноге кругом крутиться стала, как девка малая. После – голая! – стала спиною ко мне, на кровать руками оперлась, потяну – у лась, как кошечка, – спинку прогнула:

И вижу я, Ваня! Я вижу ВСЁ ЭТО – не знай, как назвать: Такое: Как два белых шара тугих, а ТАМ – промеж ними – как губы розовы, только вдоль: Одно слово, Ванька, – впереть и умереть!

Я баб, что держали меня, по углам расшвырял, штаны с себя так рванул, что ни одной пуговицы на ширинке не осталось, и – к Мурке! Ну, думаю, щас насквозь проткну!

А Мурка шёпотом горячим таким шепчет: «Поцелу – уй меня, Валю – уша. »

И, Ванька, веришь – нет, не знаю, что она сделала со мною – ноги подломились и рухнул я на колени. А она шепчет мне голосом своим – колду – ует: «Ну, целуй же, Валюша, целуй:» И вижу я – вот оно всё предо мной: и шары эти тугие белые и то, что промеж ними – губы розовы вдоль, и будто губы это приоткрылись и шепчут: «Ну, целуй же, Валюша, целу – уй. »

Потянулся я, Ванька, губами – то, значит, к губам, и – па – аплы – ыл: И тут слетело с меня всё это наважденье, будто проснулся я. И что же ты думашь?! Стою я на коленях перед кроватью весь обтруханный, а рядом – Мурка в халатике. И головою качает: «Ну ты, Валюша, перебра – ал сегодня. Пить – то меньше надо. »

«Да ты что! Я и выпил – то рюмку!» – ору на неё.

А она мне: «Посмотри на себя, Валя. Разве так можно? Ты и девочек всех распугал – убежа – али. «.

А она мне: «Иди, Валя, спать. Если вдруг в таком виде тебя здесь увидят: Сам ведь знаешь – Армян:»

Подхватил я штаны кое – как и – домой.

И с тех пор, Ванька, как к бабе подхожу, так и вижу Мурку перед собой, как стоит она – спинку прогнула. И сразу я плыть начинаю, и всё опускатся во мне и – н – не могу. Только уж если напорюсь до беспамятства – и валю. А так – не могу. А ведь, сказать без похвальбы, ё:рь я был хоть куда – только подтаскивай! А теперь: Спортила она меня, Ванька. И ты берегись – обма – анет. Может, ну её, а? Не пойдёшь?

«Да уж я обещал, Валь. »

«Ну гляди, сам большой. А насчёт самогонки, ты во – он в том вон балке попроси. У него – на кедровых орешках. Кре – епка, сука! Ну, щаслива те, Ванька. Да гляди, чтоб Армян – то того – не узнал. Зверь он, знашь. Он – живьём закопает. »

«Ладно, Валь, ладно, » – отмахнулся Иван и – и – дальше побежал. В сивушном мраке балка ухватил две бутылки у опухшего самогонщика и – и – дальше побежал.

Зимняя ночь на Севере – чёрная ночь. И пурга тут же след заметает. Крайний Север – край земли. Хорошо на краю земли – глухо. Не видать и не слыхать – ни х – хера. Только самогонка за пазухой – буль – буль – буль.

А разве ж так хотелось жизнь – то прожить?! С самогонкой ли по краю земли бегать, а? Не – ет, брат. Ярко и честно проблеснуть метеором во мраке жизни, чтоб до – олго глаза у зевак слепило. И – и – кануть за край земли! Во – от как хотелось. А вот как получилось. И кто виноват – поди теперь разбери. Может, водка, а может, большевики с этой, как её там, дик – та – ту – рой. Да уж и диктатуры – то нету никакой – свобо – ода, бля: А всё равно хер – рово на душе – не сыта душа. Когда – то тогда ещё хрустнуло что – то там внутри, надломилось, и уж никакой свободой теперь не поправить. Ноет душа – не сыта.

И вот бежит человек куда – то – куда глаза глядят – на край земли, и глухо вокруг. Только самогонка за пазухой – буль – буль – буль. Да Мурки всякие – воду мутят.

Нет, постой – ка, да разве Мурка – она всякая? Она – вон ведь какая она!

Мурка, милая! Хочу тебя – лечу к тебе. Поманила только, только ухо шепотком щекотнула: «Ва – анечка:», и – лечу. И умоляю, умоляю тебя всею несытой душою: «Не обмани!» Знаю, знаю, бывали в саду твоём – незапретном – всякие : доктора, шофера, повара и зверь ненасытный Армян – все, кто власть свою правит над телом. Я – не такой. Я не телом, Мурка, – душою не сыт. И потому умоляю тебя всею несытой душою: «Не обмани».

Так бежал Ваня к Мурке и входил когда, вкрадывался в муркин балок – сердце билось.

Тук – тук – тук – вошёл. А там и не то вовсе, что Ване думалось. Думалось – то, что с Муркой они там в тиши да в глуши там посидят, а та – ам – пир завариватся на ве – есь мир : и Мурка, и поварихи, и кастелянши всякие, и Серёжа – водила – го – оголем сидит. Серёжа – в чести. Он – Армяна возит. И постукивает ему, конечно – ш – шестерит. На лицо Серёжа прия – атный, румя – аный, сла – адкий такой. Поварихи то Серёжи млеют – замужем – незамужем, а любая готова дать. Хоро – оший Серёжа. Только вот – шестерит.

Разгорается в балке веселье : не то что по первой – по второй уж, поди, треснули. Разворачиват Серёжа баян – гармонь и песню дерет – вахтовую, стра – астную:

Как же сладить с тоской необорной,

Что стучит неустанно в висок –

На стульчак ты присела в уборной,

И прилип к стульчаку волосок.

И всё бабьё, сколько ни есть его – и поварихи, румяные спьяну да сдобные, и кастелянши, тоже румяные спьяну (но те – покостлявей), и Мурка румяная в одном халатике (а на халатике верхняя пуговка не застёгнута – разошёлся халатик), словом, всё бабьё, сколько ни есть его, подхватыват за Серёжей хором лихой припев :

Волосок, волосок!

Как дрожит голосок,

Как дрожит голосок и волнуи – ица!

Рыжий, как колосок,

Завитой волосок!

Дрочит парень – на волос любуи – ица!

Разрумянились поварихи, затомились, на Серёжу глядючи, от злой страсти трясутся – сейчас дадут! Да Серёжа – то разборчив больно – не всякую станет, а – «на которую глаз положил».

Глянул на всё это Ваня, и горечью горькой, едучею желчью сердце облилось: «Обманула Мурка». Грохнул обе бутылки на стол и уж было к двери шагнул. А Мурка тут как тут – замурлы – ыкала, зала – астилась: «Ва – анечка, куда – а же ты?» А Иван упрямый – не свернёшь: нет, мол, Мурка, у вас и без меня весело, вы уж сами тут, без меня:

«Да мне – то без тебя какое веселье, Ванечка, – опять замурлыкала Мурка, шёпотом горячим ухо щекотнула, – Сла – адкий ты мой. » А сама руку ванину лапками схватила и – нечаянно будто – к груди прижала. И чувствует Ваня под ладонью муркину грудь – упруго, горячо и не – ежно. Левая грудь – бьётся под нею живое муркино сердце. И – остался Иван.

Му – урка: Да кто ты такая, Мурка, что власть тебе такая дана? Это кто ж это уполномочил тебя, а? Почему это так? А потому это так, что не Мурка ты вовсе, а – му – ука, му – ука моя, которую в гроб унесу с собою. Потому это так, что воплотились как бы в тебе, во плоти мне явились, все несчастные, неистовые мои любови – все недолюбившие меня и недолюбленные мною, все вы – во многих прекрасных и едва уловимых уже памятью ипостасях своих – Одна Любовь Моя, Одна Страстная Мечта Моя, му – ука моя, которую в гроб унесу с собою, в самарскую подворотню мою унесу, потому что она и есть гроб мой – несытая душа моя похоронена в ней навеки.

Усадила за стол Ваню Мурка – хозя – айка она – и говорит: «А ну – ка, девочки, Ваню – то надо нам поблагодарить. Он нам во – он гостинец – то принёс. » И поварихи румяные согласились: «А чего ж. И поблагодарим – по разочку каждая. »

«А ну кышь, шельмы! – шуганула их Мурка, – Ваня – он не такой. Он – мой, Ва – анечка. Штрафную – сладкому моему!»

И Серёжа из – за гармони глазами на Мурку зыркнул.

«Ну что ты, Серёженька, волком смотришь? – мурлыкнула Мурка, – Ты же хоро – оший. Не ска – ажешь. »

«Да уж не скажу, » – осклабился Серёжа.

И всё бабьё – и Ваня с бабьём вместе – поняли : «Обязательно скажет!»

«Эх, сукин ты, Серёжа, кот, » – горько вздохнула Мурка и примурлыкнула ласково: «Пей, Ванечка, пей. »

Выпил Ваня, По столу заметался, ища закусить – кре – епка, сука, была на кедровых орешках!

А веселье в балке разгоралось – пьян да горюч самогон – то был ванин – разгора – алось веселье. И уж поварихи, на Серёжу блудливо косясь, грянули под его баян – гармонь «Девку неплохую» :

Девка неплохая! Так – то – ни хера!

Ей бы жопу больше раза в полтора!

Стыдно было Ивану и горько в блудилище этом, и видя, что мается он, мурлыкала Мурка ему: «Выпей, Ванечка, выпей ещё. » И левою грудью норовила прижаться к Ивану. И ещё Ваня выпил, чтобы не было стыдно и горько. И ещё. И ещё. А и кре – епка была на кедровых орешках! И дотла в ней сгорели, в самогонке – то этой, и горечь и стыд. Всё сгорело дотла и винтом разноцветным взвилося – фьюить! – и к чёртовой матери всё улетело.

Тут Мурка опять ненароком – то левою грудью Ивана коснулась – и его будто током пронзило, и сердце его застучало сильнее, отвечая другому такому же сердцу, что билось под муркиной левою грудью. И уж не владея собою, лишь движеньем ведомый безумной несытой души, подался он к Мурке и впился в её алый рот несытым, как сам, поцелуем. Горячее муркино тело под тонким халатом повторило покорно все изгибы иванова тела – каждый малый изгиб, каждый шрам, впадинку каждую тела заполнила муркина плоть. И желая м – мучительно с плотью муркиной слиться в одно, всё сильнее впивался Иван в её алые губы и всё крепче её он к себе прижимал – как неистовый реаниматор! – будто Мурку хотел удавить он и после вдохнуть в неё новую жизнь – иное дыханье!

Мурка с великим трудом отстранилась от Вани. Пылала она – и своею и ваниной страстью – и прерывистым шёпотом в ухо шептала Ивану: «Не сейчас: Пусть сначала уйдут: А пока ты иди, будто вовсе уходишь: А через часок приходи. И бутылочку нам принеси. На двоих нам с тобой: Понимаешь?»

«Обманешь:» – мучительно выдохнул Ваня.

«Не обману – у, – промурлыкала Мурка, и бешеный бес заскакал неожиданно в муркиных пьяных глазах, – А чтобы ты, Ванечка, не заблудился, чтобы наверняка уж вернулся, я тебе покажусь. »

И она от Ивана на пару шагов отскочила и быстрой рукой распахнула халатик:

У Ивана уж сердце не билось. Она: Она была ры – ыжая там – не соврал перевозчик. «Леди Годи – ива», – нетрезво подумал Иван. Улыбнулся и горько и криво: «Обма – анет. » И бросился прочь – за бутылкой.

Зимняя ночь на Севере – чёрная ночь. И пурга тут же след заметает. Чуть отвернулся, глаза зажмурил, забылся на мгновенье – и – и – и ищи – свищи! Потерялся человек – ни слуху, ни духу. Замело. Вот так и с Иваном – пробежал он по пурге, заскочил к самогонщику, покрутился по посёлку, вернулся, таясь, к муркиному балку, а там мертво всё – ни огонька в окошке, ни шороха за дверью – будто вымер балок. Как же так? С одного боку зашёл, с другого – нет никого. В окошко пальцем поскрёб, в дверь постучался – нету ответа. И сердце оборвалось: «Обману – ула Мурка!»

И злостью и горечью зашлося иваново сердце: «Вот те на!» А тут ещё голос серёжин прогнусил над Иваном ехидно во мраке: «Зря ты, Ванька, тут крутисся, понял? Чё ты думал, что Мурка те даст? Как же, на вот тебе! Ха – ха – ха! Спать иди, пьянь. Армян – то узнает:»

Обернулся Иван, посмотрел на него – на смазливую подлую рожу. И (то – очно – бес нашептал!) со всею со злостью уд – делал Серёжу по роже смазливой его и кровью оставил харкать на снегу.

И ушёл допивать. Обману – ула!..

*

*

*

Где забыло меня ты, о ты, моё светлое счастье?

Где бродишь с другими – не такими, как я?

Что сделал не так я в запутанной жизни моей?

Подскажи. А – а, я знаю, я знаю –

Такие, как я, умирать ведь должны молодыми.

Зачем, о зачем я поддался, когда вы тащили меня

От обрыва Империи прочь, когда уж хотел я

Сигануть головою нетрезвою вниз. О – о, да лучше б,

Лучше я бы загнулся от водки – счастливый ! –

Под каким – нибудь там ленинградским забором,

Чем так: Это, знаете, как? Это будто

На своей остановке родной ты сойти не успел,

И скорый умчал тебя поезд в чужие ненужные дали.

И с тоскливым ты ужасом смотришь в окно,

И н – никак невозможно вернуться!

Лишь колёса стучат бесконечно в чужой пустоте,

Да беспомощно ноет пропащее сердце.

Ай – я – я – ай!

Где ты, Север? Возьми меня, Север,

И насмерть меня задуши

Багульника сладким угаром, метелью –

Сумасшедшей, кромешной! – мой след замети.

Чтобы кончилось всё – чтобы кончилась память.

*

*

*

Утром Ваня с похмелья – тяжёлого, горького как никогда – притащился в контору. А все уж всё знают вокруг, и на Ивана косятся со страхом: «Армян – то ведь так не оставит. »

Армя – ан: Был он хищною рыбой и по счёту большому шакалил. Это были ведь те – е времена – кооперативов и малых больших предприятий. И хищные рыбы начинали шакалить в нечистой воде. Огромные Деньги с головой накрывали Россию, и потирали нечистые руки шофера, повара, доктора – все, кто власть правит над телом.

Ну, в контору Иван притащился. Па – алыч Ваню зовёт в кабинет. Палыч был заместитель Армяна. Палыч Севера был командир.

«Эх, Ванька, ты, Ванька! Биться – бля – колотиться! Что же, Ванька, ты нахуевертил!»

А что ему Ваня ответит? И так уж ни жив и ни мёртв, и опухла рука, и разит, как из бочки.

«Армян приезжает сегодня. Армян – он уроет за Мурку. Уж Серёжа ему напоёт – будь спокоен! Эх, что же ты нахуевертил!»

Помолчали. А нечего было Ивану сказать!

Тут по столу Палыч огромным вломил кулаком – гром далёко разнёсся: «Посыла: Посылаю тебя в Уренгой! Давай на вокзал и – чтоб духу!.. » И блеснула скупая слеза и скатилась по круто раздутой ноздре. И голосом дрогнувшим Палыч прибавил: «Деньги, вся там херня – у бухгалтерши, значит: И на вот, поправься, – полбутылки он грохнул на стол, – А то: Это ж страшно смотреть – окочуришься, бля, по дороге!»

«Спасибо те, Палыч!» – чувствительно всхлипнул Иван.

«Ладно, ладно: Давай: Так держать!» – скомандовал Палыч.

«Как?» – спросил его Ваня.

«Вот так!» – показал ему Ваня.

И начал Иван держать – ТАК. Путь держать всё на север, на север, на север в пустоте дребезжащей вагона.

«О невозможнейшая из невозможных любовей моих! Никогда: Н – никогда я тебя не увижу!»

*

*

*

Плыл, качаясь, вагон, и видением белого бреда проплывала бескрайняя тундра за мутным стеклом. Отпивал помаленьку Иван из бутылки, что дал ему Палыч, и думал о жизни пропащей своей – череде бесконечной потерь и падений. И о Мурке, обманувшей его, горевал. И глотал он при этом нетрезвые горькие слёзы.

Дремота накрыла его в полумраке вагонном, и стук монотонный колёс – колыбельная жизни пропащей – убаюкал его. Он заснул, и, конечно же, Мурка приснилась : как – то чудом проникнув в вагон, она подплывала к Ивану в шубе, но с головой непокрытой, и рыжая грива волос, рассыпаясь, горела во мраке вагонном. «Годи – ива, » – подумалось Ване во сне, и Мурке сказал он с обидой: «Эх ты – обману – ула. » Но Мурка в ответ головой покачала и шубу тяжёлую быстрой рукой распахнула. Нагота озарила Ивана сияньем, ослепила, и муркина рыжая лилия страсти из – под белизны живота полыхнула огнём. «Ры – ыжая: Не соврал перевозчик, » – восхищённо подумал Иван и услышал, как Мурка ему говорит: «Вот я, Ванечка, видишь? Я не обманула. »

И как будто его разбудил её голос – проснулся Иван и, не различая между явью и сном, уставился дико во мрак. Дверь купе распахнулась – Мурка стояла в проёме, в шубе, но с головой непокрытой, и рыжая грива волос, рассыпаясь, горела во мраке вагонном.

«Годи – ива, » – вслух удивился Иван, не понимая, не чувствуя грани между явью и сном. Да и не было грани! Реальность бредовее сна и сон реальнее яви в тайном сговоре, вместе, плели эту фабулу ночи полярной.

«Вот я, Ванечка, видишь? Я не обманула, » – промолвила Мурка и шубу тяжёлую быстрой рукой распахнула.

У Ивана уж сердце не билось.

Что там было во мраке вагонном меж ними – не знаю. И врать не хочу, и безумному воображенью заглянуть не позволю туда я – за занавес ночи полярной. Я с Иваном в том поезде не был.

Но однажды, блуждая на Севере диком, ночь одну ночевал я в каком – то балке на Повховском месторожденьи. Хозяин – геолог в ночь умыкался на буровую. В одиночестве скучном лежал я на койке, завывания слушая ветра. Взгляд уныло блуждал по предметам чужим м всё возвращался к потрёпанной пухлой тетради на столе. Мне чутьё говорило, что это романтика тайного мысли притаились под ветхою серой обложкой. Бог прости меня, грешного, – потянулся несмелой рукой я к тетради и раскрыл наобум, наудачу. Крупно и ровно вверху страницы был написан заголовок: «Баллада о той, которая дала. » В чтенье я углубился и понял, что что текст – то баллады отношенье имеет прямое к теме воя про Ваню! Привожу его, текст, целиком – без вымарок и исправлений.

Баллада о той, которая дала.

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

Какой – то сумасшедший дом!

На этом Севере седом

Престранные дела –

Гордячка юная, притом

Красотка с ярко – алым ртом,

И вдруг – ему дала.

Куда теперь ему бежать –

Забиться под кровать?

В каком углу её прижать

И нежно целовать?

Вы спросите: «Зачем бежать?»

И я отвечу: «Как же, б:дь!

На этом Севере седом

Гоморра просто и Содом –

Уж – жасные дела!

Она начальника – ка – азла! –

Наложницей была. »

Он старый хрыч, горелый блин,

В мохер разряженный павлин –

Ж – жестокий армянин.

Он обо всём осведомлён,

От лютой злобы раскалён,

Изменой страшной поражён –

Грозит им, бля, ножом!

Он им готовит сто разлук –

Он посылает тёмных слуг,

Продажных лютых сук.

Вот их кругом уж стерегут.

Куда глаза, они бегут.

Но от ревнивого врага

Спасает их пурга.

Забытый маленький вокзал –

Для них спасение одно.

А ветер, верный пёс, лизал

Дороги полотно.

Из мрака поезд выползал,

Как длинное пятно.

Полярная звереет ночь –

На шее ремешком.

В такую ночь – стакан и прочь –

Забыться б портвешком.

Сквозь ночь плывут они вдвоём.

В вагоне тёмном путевом –

То стук колёс, то тишина,

Их шёпотом полна.

А ночь темна, как бред, темна,

(То стук колёс, то тишина)

И семенем его пьяна

Неверная она.

Роман полярный – и потом

Расскажут лирики о том,

Как плыли прочь они вдвоём

За неба окоём.

Как речь лилась, как сеть плелась,

И как в любви она клялась –

В вагоне тёмном путевом,

В коленно – локтевом.

Напрасно злился старый бес,

Напрасно ахал он: «Вай – вай!»

И рвал он волоса.

Их поезд – чудо из чудес –

Как незабвенный тот трамвай,

Уплыл за небеса.

Он волоса во гневе рвал –

Хотел её, да не поял!

И старый хрен его стоял,

Вотще три дня стоял.

Такая вот баллада, бля,

Про старые дела,

Про ту, которая дала,

Тра – ля – ля – ля – ля – ля!

И я балладу вам пою –

Охрипший старый дрозд –

За тех, которые дают,

Я подымаю тост!

А те, которые берут

Всех тех, что им дают,

Пусть этот тост до дна все пьют

И пляшут и поют!

Чтоб благодарными им быть

И их боготворить –

Им песни выть, им ноги мыть

И эту воду пить!

*

*

*

Вес – на – крас – на! И к нам приходишь ты – на дальний берег Волги ты приходишь, туда, где выгнулась Самарская Лука.

Весна – красна! И к нам приходишь ты – и тает снег, и чаще сердце бьётся. И под бушлатом чёрным сердце бьётся – вахтовое измученное сердце – когда мы возвращаемся к тебе, Весна – красна!

Так вот стилем высоким – не низким! – про себя декламировал вдохновенно – печальный Иван, возвращаясь в Самару на несущемся чёрт – те куда самолёте. Так он думал, Иван: «Вот, вернусь: И ждут меня Котик и два плюшевых мыша, и четыре плюшевые собаки. Такая братва – оторви да брось! Как они зашебуршат – замышат – оживут под моими руками и па – айдут куролесить и нести всякую нескучную чушь – дым коромыслом!

А внизу распростёрлась Россия – какая даль! Какая бездна! Только: Только отчего же тяжесть такая на душе – давит? Замирает, остывает на полуоткрытых устах Слово Вещее – некому молвить. Да – альняя дорога выпадает нам – туда куда – то, за тридевять земель, в какие – то там палестины, которые вовсе не палестины:

Котик, Котик мой ласковый! Ради Бога, прости меня навеки – за – всё!

Господи, Господи Иисусе Христе, Боже милостивый! Поми – илу – уй на – ас!»

Самолёт накренился и нырнул вниз, пронзив пылающие закатом облака. Открылась Ивану земля – вся в серых пятнах последнего снега, в изумрудных заплатах озими – весенняя, ошалевшая спросонья. Волга круто внизу изогнулась и блестела закатным оранжевым блеском. Нёсся вниз самолёт – пламя заката лизало дрожащие крылья – над излучиной вещей, над самой Самарской Лукой.

*

*

*

ЭПИЛОГ

Нацеди мне нектара – я выпью –

Из сосуда с этикеткой белой.

А на той на белой этикетке

Небо развернулось голубое,

Ярая волнуется пшеница,

Тяжким зрелым колосом играет.

Ну – ка, сковырни скорее пробку

И прозрачной нацеди отравы.

Нацеди мне нектара – я выпью..

Обсуждение закрыто.